Мне кажется, у каждого, кто любит поэзию, есть свой поэт. У Марины Цветаевой — А.С. Пушкин, у меня же — М. Цветаева. Вот и сплелись, как яркие цветы в венке, имена двух великих поэтов, родившихся в разные эпохи, но одинаковых по силе чувства, духу, мужеству, уму и неравнодушию, которого Марина Цветаева не знала сама и не прощала никому.

В детстве Марина любила играть в красивые и сложные игры. Детские игрушки её мало интересовали. Любимой «игрушкой» был Пушкин. Девочка обряжала его то во фрак и цилиндр, то в охотничий костюм и сажала верхом на лошадь. На месте Дубровского оказывался сам Пушкин, и Машу это приводило в восторг, а перед Татьяной Лариной оказывался не Онегин, а поэт Пушкин, и Татьяна должна была упасть в обморок от неразрешимости выбора. Пушкин заполнял всю её детскую душу, смело вторгался в её незрелые, неокрепшие мысли.

Как же входит образ национального гения в душу этой необыкновенной девочки? Как душа маленькой девочки соприкасается с темой одиночества, смерти, любви? В пять лет, едва научившись читать, она наткнулась на том с золотой надписью «Собрание сочинений А.С. Пушкина». Зная, что ей могут не разрешить, читала «головой в шкаф». В три года узнала, что поэта убили. В спальне матери висела картина художника Наумова «Дуэль». Цветаева позже напишет: «Пушкин был мой первый поэт, и моего первого поэта убили. Убили потому, что своей смертью он никогда бы не умер». С ранних лет она начинает понимать, что поэт— это не тот, кто рифмует стихи, а человек, который испытывает боль, страдание… «Из тысячи кукольных фигурок не сделаешь Пушкина», — рассуждала Цветаева.

Глазами и сердцем ребенка передаётся неповторимое прочтение А.С. Пушкина , а взрослая М. Цветаева скрывается где-то в подтексте и комментирует детское воспоминание глазами человека, который подводит итоги собственной жизни. Это создаёт характерную особенность очерку «Мой Пушкин». Да скорее не очерку, а психологическому этюду о вторжении в душу ребёнка тайны и очарования стиха. Марина Цветаева — поэт, и не удивительно, что эта проза о поэзии!

Динамику сюжета составляет прогулка по Тверскому бульвару к памятнику Пушкина, он был для нее и «целью и пределом» прогулки, и «первой пространственной мерой», и «первой встречей с чёрным и белым». Дорога к памятнику, признаётся поэтесса, «была верста всей пушкинской жизни и моих детских хрестоматий, полосатая и торчащая, непонятная и принятая».

С главными героями поэмы «Евгений Онегин» Марина познакомилась на Рождественском музыкальном вечере. С придыханием слушала девочка сцену признания Татьяны в любви к Онегину. «С младенчества и по сейчас, весь «Евгений Онегин» для меня сводится к трём сценам: той свечи, той скамьи, того паркета… Поэт заразил меня любовью…», — признается М. Цветаева.

«Да, что знаешь в детстве, — знаешь всю жизнь, но и: чего не знаешь в детстве — не знаешь на всю жизнь. После детства жизнь только учит называть то, что уже знает ребёнок. Это я сейчас говорю, но знала уже тогда… тогда в 6 лет, когда впервые открыла для себя «Евгения Онегина».

Наверное, это признание звучит как жизненное кредо человека, человека -поэта, человека – мыслителя, как идея, заложенная в философский контекст очерка «Мой Пушкин».

На обратном пути с Рождественского вечера «тихом, позднем, санном», мать возмущается, ругается, как можно ей, девочке, влюбиться в Онегина, и совсем не догадывается, что дочка влюбилась в любовь. Здесь особенно отчётливо проявляется мотив произведения: о любви к любви, которая вовсе не любовь. «Это моя первая любовная сцена предопределила все мои последние». Пушкин даёт девочке глубокий философский урок. Он для неё учитель: Цветаева всегда делала так, как делала пушкинская Татьяна. Видимо, дети понимают так безошибочно, что это остаётся на всю жизнь.

А для меня учителем оказалась моя любимая Цветаева. Я читаю её очерки легко, как стихи и как вдумчивую прозу. Житейская и философская, наивная и продуманная, выверенная до мелочей цветаевская проза. Она написана понятным, раскованным, искренним, «цветаевским» языком.

«Мандаринные улыбки»…Такой эпитет явно отражает неповторимость восприятия мира автором. Скамейка — ведущий образ. Возле неё главные герои. Скамейка — на скамейке — умелый композиционный стык слов, и ты видишь героев только возле неё, пространство сужено до безысходности. Татьяна у той скамейки застыла статуей. Приём антитезы позволяет понять, как трагично увидела эту сцену Цветаева: «говорит — не говорит», «стоит — сидит», «рухнула — сидит», «не сел — встала», «говорил — молчала», «любил — не любил», «ушёл — осталась». «Татьяна на той скамейке сидит вечно… Я с той минуты не захотела быть счастливой и этим себя на нелюбовь обрекла», — раскрывает себя Цветаева. Слова, выстроенные по градации, «ни тогда, ни потом, никогда» доказывают: во все времена Цветаева не стала другой, и никогда не могла «унизить, втоптать в землю, сравнять с паркетом», как и пушкинская Татьяна. Частое употребление местоимений: она, он,они, я — словно навсегда спаяли пушкинских героев с Мариной. Созвучие согласных звуков в словах «несчастная», «невзаимная», «невозможная», когда Цветаева говорит о своей любви, помогает понять «роковую» Цветаеву. Индивидуальные авторские словообразования: «любимой быть не могущая», «отродясь — дородясь» ещё больше обостряют это понимание.

Цветаева, используя односоставные, но такие ёмкие назывные предложения, признаётся, что Татьяна для неё «Урок смелости. Урок гордости. Урок вечности. Урок судьбы. Урок одиночества».

А короткие вопросительные заставляют меня задуматься и услышать цветаевский наказ: «Да, да, девушки, признавайтесь первые, и потом слушайте отповеди, и потом выходите замуж за почётных раненых, и потом слушайте признания и не снисходите до них — и вы будете в тысячу раз счастливее нашей другой героини, той, у которой от исполнения всех желаний ничего другого не осталось, как лечь на рельсы».

Читаю и понимаю: так я получаю философский урок от моей Цветаевой.