Мою прабабушку звали Раиса Адамовна Богданович, урожденная Липецкая. Она умерла незадолго до того, как мне исполнилось пять, но некоторые ее черты я все же успела приметить и запомнить.

У нее были мягкие руки с длинными музыкальным пальцами (всю жизнь играла на фортепиано, и после войны это давало ей заработок), от нее всегда неуловимо пахло смородиной, листочки которой она добавляла практически в каждое блюдо, а глаза у нее были насыщенного темно-зеленого цвета. Я больше никогда встречала таких глаз.

О своей «досороковой» жизни (как многие пережившие войну люди называли то время) прабабушка рассказывать не любила. Говорила, что ту жизнь ее забрала война. За роковые четыре года, которые потрясли человечество и всколыхнули всю мировую историю, буквально переписав ее заново, она потеряла всех своих родных: кто-то погиб на фронте, кто-то — в концентрационных лагерях. В семье, где выросла Раиса Адамовна, было шестеро детей. Она — одна девочка, самая младшая. Одна она и осталась…

Липецкие жили под Миром, в большом деревянном доме с резными ставнями, которые известный на всю округу столяр — ее отец — самостоятельно вырезал. Прабабушка в деталях описывала нам, как они выглядели. У нее даже сохранился эскиз, нарисованный матерью (она была учительницей рисования в местной школе): большие, искусно расписанные, с закругленными краями и тщательно продуманными узорами в форме лесных зверей — на потеху детям.

В Минск Раиса перебралась, когда вышла замуж. Они с прадедушкой поселились на съемной квартирке недалеко от окраины города (сегодняшней площади Якуба Коласа) и зажили счастливой жизнью. Двадцать второго июня, под утро, у них родилась первая дочь - тоже Раиса.

…Эвакуация из Минска началась двадцать четвертого июня. В первую очередь вывозили женщин и детей, с собой брать практически ничего не разрешали. Вокруг стоял вой сирен и ужасающая паника, пробиравшая до костей. А еще, как потом вспоминала Раиса Адамовна, жуткий холод, не глядя на лето: «Вполне возможно, что нам просто так казалось, дети. Мы все пребывали в страхе перед неизвестностью, войной и предстоящей разлукой с родными».

Прабабушку с новорожденной первым поездом отправили сначала в Витебскую область, а потом в глубь России, к Волге.

Прадедушка, выехавший из Минска на два дня позже, уже не смог отыскать их. Обрывочные нити информации привели его к Смоленску, где в надежде, что отыщет жену и дочь, он остался служить. Одним из первых записался в партизаны и совсем скоро возглавил один из отрядов, занимавшийся подрывом железнодорожных мостов.

Прабабушка не раз говорила моему отцу, что в первую очередь, говоря о Великой Отечественной войне, всегда вспоминают сражения на фронте, подвиги солдат и реки крови, пролитые за Отчизну. Но жизнь в тылу, как она всегда уверяла, была ничуть не проще. Каждый день они проводили в ожидании бомбежки с воздуха или прорыва немецких войск со стороны реки, что грозило неминуемой смертью. Маленькая деревня Мурашкино на Волге стала домом Раисы Адамовны и Раисы Анатольевны на три года. Не было ни малейших признаков цивилизации, вокруг на десятки километров протянулись леса и поля. Белье приходилось стирать в реке и летом, и зимой, когда температура нередко опускалась до минус двадцати градусов. Чтобы прокормиться, необходимо было сажать что-нибудь на огороде, но почва была бедная, и урожай не радовал. Росла на ней только рожь. Ни о какой медицинской помощи не шла и речь: в деревне не было доктора, только старый фельдшер, который если мог помочь, то только самую малость. Даже простуда в Мурашкино была приговором.

Прабабушка мрачно замечала на страницах своего дневника, который чудом сохранился после их бегства из деревни, что «тех, кого не добила война и голод, добьет погода». В сорока километрах от Мурашкино та же, казалось бы, безобидная простуда, погубила всю деревню — началась эпидемия.

Никто не знает, как бы сложилась судьба Раисы Липецкой, если бы в один холодный осенний день с тяжелыми тучами на небе и пронизывающим ветром, фашисты, разведавшие расположение деревни еще до решающего наступления своих войск, не решили бы в нее явиться.

Партизаны узнали об этом первыми. Мой прадедушка, за годы войны прослуживший в разных партизанских отрядах по различным причинам (ранения, контузия и все та же попытка отыскать семью), чудом оказался возле затерянной в лесу деревушки. Он и предложил эвакуировать ее жителей прежде, чем придут немцы. Решили начать с женщин. С женщин и детей, как было в Минске.

Поэтому в пять часов утра, в понедельник, в кромешной тьме в окно Раисы постучали. Ни для кого не было секретом, что в округе есть партизаны, но в деревню они не заходили, и в лицо их никто не видел. Поэтому это считали чем-то вроде сказок. Поэтому вначале Раиса и не поверила их приходу. Прабабушка испугалась. Попыталась даже убежать из дому, выхватив из колыбельки дочь, но заговорившие по-русски люди ее успокоили. И, на счастье прадедушки, успели спасти до начала обстрелов…

Уже в лагере, где жить предстояло даже не в деревянной халупе с покатой крышей, какая была у них в деревне, а в тканевой палатке с наброшенным сверху подобием клеенки, семья Липецких-Богдановичей воссоединилась.

Раису сразу же перевели, узнав, за кем она замужем, в землянку к прадедушке. Условия там были куда более антисанитарные, нежели в Мурашкино, но все лучше, чем в палатке. Да и не особенно их это волновало: были так счастливы возможности жить вместе, видеть друг друга, понимая, как много раз могли погибнуть. Даже самые тяжелые будни, самая грязная работа и самые холодные ночи во время вскоре наступившей зимы не пугали. У них снова была крепкая и любящая семья.

Богдановичи были уверены, что расставаться больше не придется. Раиса привыкла к партизанскому быту и лагерю, научилась бороться с непогодой и холодом, по ночам чертила карты округи, которые смогла заучить за три года жизни здесь, и терпеливо подшивала на себе одежду, когда приходилось существовать впроголодь.

Но зима прошла, наступила весна сорок четвертого года, и партизанский лагерь, несмотря на всю конспирацию, был обнаружен. Сгоняя людей в плен, враги были полны решимости пытками добиться от них месторасположений других отрядов и выяснить, где и когда планируются нападения на их солдат.

В тот день, тринадцатого марта, прадедушка был в который раз вынужден расстаться с женой и дочерью. В переполохе, творившемся в лагере, он сумел вывести Раису из вражеского окружения, велев бежать по лесу строго на север. Там, в пятнадцати километрах, была деревня. Там можно было найти кров. Прабабушка больше всего ненавидела эту часть своей биографии, всегда со слезами на глазах вспоминая пережитое. Она бежала, укутавшись в плащ-палатку и прижимая к себе дрожащую дочь. Бежала как минимум полтора километра и только после того, как убедилась, что сзади погони нет, побрела пешком. Карты у нее не было, только указание прадедушки. Его и держалась.

В деревне не поверили, что она пришла к ним сама, да еще и с ребенком, без какой-либо помощи. Если не брать в расчет лесные дебри, то недалеко от них, южнее поселка, был пропускной немецкий пункт, и солдаты часто патрулировали территорию.

Но к себе их приняли, не отослали. Подселили в одну из хат, накормили тем, что нашлось в собственных пустых погребах… и разрешили остаться. Снова канвой потянулись размеренные полуголодные, полухолодные дни. Снова потекли реки слез, стали гаснуть огоньки надежды, и навалилось плотным покрывалом отчаянье. Прабабушка очень хотела верить, что ее муж и отец Раи жив, но с каждым днем шансов на это оставалось все меньше: никто за ними не приходил, не поступало ни одной весточки, а дети, пасущие коров в поле, сказали, что видели, как фашисты недалече расстреляли сорок мужчин в потертой темно-зеленой форме.

В конце концов, в маленькой деревянной часовенке на краю деревни прабабушка стала вместе со многими женщинами ставить свечки напротив иконы распятого Христа и молиться за упокой души близкого человека. Маленькая Рая тоже скучала по отцу. Она постоянно спрашивала у мамы, где он и когда вернется, просилась уехать обратно в лагерь, где успела освоиться, и очень боялась громких завываний ветра в щелях крыши, между досками. Когда дочь заболела, уже наученная жизнью с партизанами Раиса приготовила целебный ягодный отвар, разорвала на клочья простыню и выпросила у старосты деревни полбутылки водки для растираний. Простуда должна была пройти сама собой, без осложнений. Но из-за холода и недостатка пищи болезнь развилась до последней стадии. Прабабушка была готова рвать на себе волосы, видя, что дочка умирает, а она ничем не может ей помочь.

Тогда Раисе Адамовне, свято верившей советской власти и Вождю, пришла мысль написать письмо самому Сталину.

Она зажгла керосиновую лампу, отодвинула со стола примочки и отвары и, взяв химический карандаш, принялась писать свое письмо. Карандаш стачивался, слезы капали бумагу, а буквы порой становились нечеткими из-за дрожащих пальцев. Но короткий рассказ о себе и самую главную просьбу в жизни Раиса-таки написала. И когда на следующий день ее спросили, увидев рядом с почтальоном, кому ей вздумалось писать в такое время, она без промедления ответила: - Сталину. Нам с Райкой только Сталин поможет.

…Никто так никогда и не узнал, дошло ли то потрепанное письмо на желтой старой бумаге до самого Вождя. Может быть, он видел его, может быть нет, а может быть заприметил кто-то из близких к нему людей… но без ответа оно не осталось.

Раисе говорили, что она сумасшедшая, что сейчас Иосиф Виссарионович занят куда более важными делами, нежели болезнь ее дочери и, к тому же, как из такой глуши оно попадет в Москву? Но прабабушка их не слушала. У нее была надежда — та самая, которая теплится, когда уже не на кого полагаться и нечего, кроме чуда, ждать.

И ожидания оправдались.

Через неделю после написания письма в деревню приехали люди. Какие-то важные люди, очень серьезные, с уверенными лицами. Они привезли все, что требовалось для маленькой Раи, начиная с лекарств и заканчивая редкими и дорогими шоколадными конфетами.

Вся деревня выбежала смотреть на приехавших к Раисе. Гости не сказали, кто их послал, но спросили имя, фамилию и отчество прабабушки. Помогли и тихо, незаметно уехали, оставив ответное письмо. Лично ей, лично в руки. Прабабушка показывала его дочери, мужу и моему отцу потом, спустя много лет. В нем было всего две строчки, но тогда, кроме них, ничего ей больше не было нужно: «Ваш муж Анатолий Богданович жив, Раиса Адамовна. Ему отправлены данные о вашем расположении. Ждите в своей деревне вместе с дочерью. Пусть Раечка выздоравливает».

И через две недели прадедушка правда появился. Рая бежала ему навстречу, размахивая этим самым письмом, а моя прабабушка, стоя на крыльце их деревянного дома, плакала.

В Беларусь Богдановичи уехали уже в тысяча девятьсот сорок пятом году, тоже двадцать второго июня. Но с двумя дочками. Вот такая нерассказанная история одной жизни.